Критика Г.В. Адамовича 1928-1931 гг.

Автор

paulina novinskaya

Дата публикации

26.01.2025

1 Введение

Наше исследование представляет – попытка использования компьютерных методов для работы с литературной критикой. Нам показалось, что такой подход интересен тем, что он может позволить автоматически сгенерировать ключевые темы для автора, проследить, какими понятиями он наиболее часто оперирует — составить список «критериев», на которые критик опирается, давая свою оценку произведению, а также оценить, в каких писателях он видит потенциал и продолжение литературы.

Мы будем работать с корпусом критических статей Г. В. Адамовича, написанных с 1928 по 1931 годы, когда он работал в газете П. Н. Милюкова «Последние новости». Мы решили ограничиться только статьями, посвященными советской литературе, чтобы посмотреть, как критик оценивает литературный процесс в метрополии, какие ключевые аспекты выделяет. В основной корпус были включены отзывы Адамовича о художественных произведениях (не были добавлены о мемуарах, теории литературы и тд.), некоторые статьи были разделены, если в них говорилось о нескольких авторах. В итоге каждая из строк таблицы посвящена одному писателю и его книге — это нам было необходимо для анализа эмоциональной тональности. В отдельный корпус были собраны обзорные статьи о всей советской литературе, чтобы посмотреть, к каким темам критик обращается чаще всего.

Выбор именно этого критика и этого периода обусловлен несколькими причинами. На момент работы в газете Милюкова Адамович уже известен как критик: он рецензировал последний в России альманах Цеха, с 1924 стал сотрудником газеты «Звено» — литературного приложения «Последних новостей», где вел рубрику «Отклики», «Литературные беседы», которые во многом сформировали его репутацию «первого критика русской эмиграции», что подкреплялось его выступлениями в «Зеленой лампе» с 1927 года и работой в газете Милюкова в дальнейшем. Кроме того, этот период интересен тем, в это время в эмигрантской прессе активно ведутся сразу три полемики: о роли литературной критики, о «молодой литературе» и о каноне, в которых Адамович принимает непосредственное участие, что находит отражение и в анализируемых нами статьях, и представляется продуктивным проследить, как эти дискуссии преломляются при обсуждении советских текстов и как установки Адамовича о том, какая должна быть критика, соотносятся с его собственными работами. Фигура Адамовича для нас важна не только тем, что он активно задействован в литературном процессе, но и тем, что он пишет «импрессионистически» и, как отмечали современники, не использует никаких методов филологического анализа. О. Коростелев в статье «Опираясь на безду» говорит о том, что для критика важна недоговоренность, он все время приближается к мысли с разных сторон, «умолкая в нужном месте, не переходя последней границы», поскольку невыразимое не может быть описано, читатель должен сам почувствовать и понять его. Помимо этого, критика Адамовича зачастую противоречива, непредсказуема. На наш взгляд, интересно посмотреть сразу на несколько вещей и проверить, применим ли компьютерный анализ в этом случае и насколько результаты, полученные таким образом, отличаются от анализа вручную:

  1. как строятся статьи: есть ли обязательные элементы, складываются ли они в систему;

  2. есть ли магистральные темы, проходящие через весь корпус, которые можно выявить через тематический анализ. Соотносятся ли они с темами, сформированными на основе анализа обзорных статей по советской литературе;

  3. можно ли найти общие критерии, которые Адамович использует для ранжирования текстов, отражает ли это частотность слов;

  4. как критик отзывается о каждом из авторов и совпадает ли это с тем, как это определяет компьютер.

Главный вопрос — возможно ли в целом говорить об особом критическом методе Адамовича, есть ли в нем структура, критерии, или автор действительно зачастую непоследователен, как отмечали современники, и могут ли компьютерные методы помочь в анализе критики.

2 Структура статей Адамовича

Коростелев указывает, что «по сравнению с «Литературными беседами» «Звена» четвергов подвалы «Последних новостей» куда более разностильны и разножанровы». Опираясь на анализируемый нами корпус из 39 статей, мы можем сказать, что это действительно так: статьи сильно различаются по размеру, наполнению, однако мы постарались выделить некоторые общие элементы.

Во-первых, они, как и «беседы», отчасти сохраняют вопросно-ответную форму. Несколько примеров: «Интересно — что заставило Воронского сомневаться в успехах Леонова?», «Мало ли может каждый из нас вспомнить примеров, вызывающих эти смешанные неотчетливые чувства?», «Как написана «Смерть Вазир-Мухтара?», «Читатель спросит: а новая книга Бальмонта?», «Справится ли он с такой задачей?». Такой формат позволяет критику выстраивать диалог с читателем, делать его собеседником, который следит за ходом мысли автора. Отличительной чертой диалога становится его тяготение к недосказанности и возможность существования множественности мнений. Тексты Адамовича не безличны, во многих фрагментах автор напрямую высказывает свою точку зрения: «Я несколько раз пробовал читать ее, но тщетно: сохранить в памяти от номера к номеру всю эту толчею лиц, слов и действий, всю эту бескостную путаницу, всю эту «кашу» бывало невозможно», «Признаюсь, мне она совершенно не нравится», дает небольшое предисловие или рассказывает свое воспоминание (как о Савиче), в этом случае он занимает позицию читателя, который делится своим личным впечатлением во время «дружеской» беседы. В статье «О критике и дружбе», вышедшей в 1928 году, Адамович говорит о том, что многие критики «отказываются быть руководителями» — давать свою оценку, доказывать ее, они пересказывают произведение, оставляя право судить за публикой. Как мы видим, Адамович сам иногда делится читательским впечатлением, однако он отличается тем, что выражает свою позицию и подтверждает ее. Критика для него — такое же творчество, как писательская деятельность, критик — такой же творец, задача которого — «писать о жизни», высказывать свое мнение и при этом быть искренним. Формат, выбранный Адамовичем, отражает эту идею.

Обязательным компонентом статей этого периода становятся предисловие и описание контекста произведения. Они могут быть разного типа: комментарий о цензуре в России, рассказ о писателе, судьбе конкретного текста. Адамович весьма подробно и обстоятельно обрисовывает условия существования советской литературы. Критику необходимо дать общие представления о литературном процессе и обеспечить формальное знакомство с книгой — отсюда второй важный элемент — пересказ, все статьи в разной степени его содержат. Главным образом это делается, поскольку перед ним стоит задача — познакомить читателя с недоступным ему миром и текстом. Причем этот человек не из узкого круга литераторов: «Последние новости» — самая крупная эмигрантская газета (ок. 40 000 подписчиков), она рассчитана на широкий круг читателей. Для критика важен не только социальный контекст (какие процессы отражены в произведениях, что предписывает «линия партии», критика и цензура), но и общекультурный. Адамович редко рассматривает произведение обособленно: он сравнивает его либо с другими советскими текстами, обрисовывая литературное поле, либо вводит текст в контекст всей русской литературы. Он описывает поэтику Леонова через поэтику Достоевского, указывает на «далекий отсвет от Гоголя» в творчестве Зощенко, сравнивает батальные сцены Толстого со сценами Л. Н. Толстого. Однако критик не анализирует сопоставления, порою отказывается комментировать: «никаких параллелей я проводить не собираюсь», он делится своей ассоциацией, позволяя читателю домыслить самому. Сравнение с современной литературой происходит обычно по следующим критериям: содержание — стиль (например, говоря о «Гидроцентрали», Адамович указывает, что «Соть» Леонова — такой же производственный роман, но он более художественный и талантливый) и официальный — признанный. В первую категорию входят канонические тексты (Гладков, Парфенов), во вторую — читаемые и хорошие (Леонов). Оппозиция официальный — подлинный, создаваемая критиком, практически тождественна оппозиции не-литература — литература. «Подлинные» литераторы в Советской России для Адамовича — это попутчики, которые не приспосабливаются к власти (за что он, например, упрекает Шагинян, ставшей «союзницей»), могут писать относительно свободно: «В ней приятно, прежде всего, отсутствие подлаживания к цензуре или критике». Им противопоставляются пролетарские писатели (исключение — Фадеев и Митрофанов), литературу которых можно рассматривать только в качестве «человеческого документа»: это ее главное достоинство. Стоит отметить, что критик не отказывается от рассмотрения вещей, которые, по его мнению, не вполне заслуживают этого: «о «Гидроцентрали», длиннейшем романе Мариэтты Шагинян, говорить не следовало бы», для него важны все пласты литературы, важно проследить, как она развивается. Он указывает, что несмотря на цензуру, на ориентир на линию партии, художественные книги важнее частных записок, мемуаров, поскольку в них выражена сумма впечатлений, которая все же зиждется на том, что существует в реальном мире. Во всех анализируемых произведениях Адамович находит положительные черты: либо текст талантлив и сопоставим по уровню с литературной прошлых эпох, либо он выделяется среди общей словесности и дает надежду на будущее развитие: «книга заметная и доказывающая, что в России не ослабела еще литературная культура», либо он может быть использован как «кусок жизни» — «единственное по своей ценности и важнейшее свидетельство о России». Это напрямую связано с общей идеей, продвигаемой Адамовичем: литература должна отражать современность, содержание — превалировать над формой, не так важно, как текст написан: он может быть незавершенным, неотшлифованным, важно, что он передает. В этом случае для критика ценно любое советское произведение в качестве показателя развития новой литературы и отражения современных идей, это способ приблизиться к пониманию образа мыслей людей: «Каждая страница оттуда для нас прежде всего документ. Для нас интересны и бездарнейшие вещи, если только они правдивы». Говоря о советской литературе, Адамович указывает, что он придерживается нейтральной позиции в отношении нее, по мнению автора, по обе стороны есть талантливые писатели и разрешение вопроса о будущем литературы зависит от того, в каком месте для них будет больше условий для развития.

Несмотря на то, что большую часть внимания Адамович уделяет анализу содержания (или пересказу), он комментирует и стилистические, и формальные особенности текстов. В основном это небольшие замечания, касающиеся композиционного построения (критика чрезмерного использования современных приемов, о чем будет подробнее сказано позднее), и выразительные цитаты из произведений, вводящиеся зачастую пометкой «стиль:» и никак не комментирующиеся автором. Ими критик обычно подтверждает свой тезис о нарочитой вычурности текста и стилистических излишествах. «Мне вовсе не кажется необходимым разъяснять, растолковывать, до конца разжевывать каждую мысль. Скучно слушать речь излишне обстоятельную», — говорит Адамович в статье о Блоке, поэтому, вероятно, он считает излишним объяснять свою позицию, несколько цитат делают это красноречивее. Обобщая, мы можем сказать, что статьи Адамовича — это беседа с читателем, рассказ о новинках метрополии, зачастую включающий в себя подробный пересказ-ознакомление и стилевую характеристику. Но кроме того, это конструирование для человека, необязательно близкого к писательским кругам, представления о России и о литературном поле — в синхронии (обширные комментарии о каждом из авторов, критике, цензуре, сравнение писателей между собой) и в диахронии (введение контекста, прослеживание генезиса).

3 Тематический анализ

Для тематического анализа мы собрали корпус статей, в которых критик говорит о советской литературе в целом, в него вошли: «По советским журналам» (1928), «Статьи Ю. Тынянова» (1929) — так как в ней идет речь в основном о формализме как таковом, «По советским журналам» (1929), «Советская критика» (1930), «По советским журналам» (1930), «Судьбы советской литературы» (1930), «Человек в советской литературе» (1930).

Шаги выполнения тематического моделирования

Установка необходимых пакетов:

remotes::install_github("dmafanasyev/rulexicon")
library(rulexicon)
library(tidyverse)
library(tidytext)
library(udpipe)

Загрузка данных:

url <- "https://github.com/polina-novinski/R_projrct/archive/refs/heads/main.zip"
download.file(url, destfile = "main2.zip")
unzip("main2.zip")
my_files <- list.files("R_projrct-main", pattern = ".csv", full.names = TRUE)

theme <-  read.csv("R_projrct-main/советская_литература.csv", sep = ";")

Стоп-слова:

library(stopwords)
stopwords_ru <- c(
  stopwords("ru", source = "snowball"),
  stopwords("ru", source = "marimo"),
  stopwords("ru", source = "nltk"))

Лемматизация и очистка корпуса:

# модель
rus <- udpipe_load_model(file = "russian-syntagrus-ud-2.5-191206.udpipe")
corpus_theme <- udpipe_annotate(rus, theme$content) 
theme_tbl <- as_tibble(corpus_theme) 
theme_tbl<- theme_tbl |> #корпус лемматизированный
  filter(upos != "PUNCT") |> 
  filter(!lemma %in% stopwords_ru) |> 
  filter(!lemma %in% stop) |> 
  filter(!lemma %in% stop2) |> 
  filter(!lemma %in% other)

Тематический анализ:

library(tidytext)

theme_tokens_pruned <- theme_tbl |> 
  select(lemma, doc_id) |> 
  add_count(lemma) |> 
  filter(n > 3) |> 
  select(-n) |> 
  rename(token = lemma)

theme_tokens_pruned <- theme_tokens_pruned |> 
  filter(str_detect(token, "[\u0400-\u04FF]")) |> 
  filter(!str_detect(token, "\\d"))

theme_counts <- theme_tokens_pruned |> 
  count(token, doc_id)

theme_dtm <- theme_counts |> 
  cast_dtm(doc_id, term = token, value = n)

library(topicmodels)

theme_lda <- topicmodels::LDA(theme_dtm, k = 3, control = list(seed = 05092024))
theme_topics <- tidy(theme_lda, matrix = "beta")

theme_top_terms <- theme_topics |> 
  filter(topic < 5) |> 
  group_by(topic) |> 
  arrange(-beta) |> 
  slice_head(n = 10) |> 
  ungroup()

Тематическая модель была построена при помощи LDA, количество тем было задано вручную — 3, так как это, на наш взгляд, оказалось оптимальным вариантом. В результате мы получили следующий график:

library(paletteer)
pal <- paletteer_d("rcartocolor::ArmyRose")

set.seed(222)
theme_top_terms |> 
  mutate(term = reorder(term, beta)) |> 
  ggplot(aes(term, beta, fill = factor(topic))) +
  geom_col(show.legend = FALSE) + 
  facet_wrap(~ topic, scales = "free", ncol=3) +
  theme_light() +
  coord_flip() +
  scale_fill_manual(values = c(pal[5], pal[3], pal[6]))

По нашему мнению, образовавшиеся группы слов можно охарактеризовать как:

  1. о творчестве и писателе в целом,

  2. о том, какой должна быть подлинная литература,

  3. о критике и цензуре в России.

Первая из тем связана с рассуждениями Адамовича о том, как выглядит современная литература, о том, как она «сделана» и как соотносится с традицией. Примечательно, что слова из этого кластера преимущественно связаны со статьей про Тынянова и формальную школу. Критик относится настороженно к такому подходу к тексту, который предлагают формалисты, и выступает против анализа только внешней составляющей текста и отказа от его интерпретации: «это не творчество, а откровенный отказ от него: в формализме отсутствует воля». По мнению Адамовича, художественный текст не сводится к сумме приемов, так как смысл всегда превалирует над формой, для него понимание текста — это не сведение его к универсальной первоначальной структуре, а скорее проникновение в то, как на этот текст смотрят окружающие, какие идеи поколения в нем отражаются, поэтому оценка критиком произведения проверяется тем, «поверит ли ему время». Главное несогласие Адамовича с формалистами в том, что для него «подлинность» произведения — это то, насколько оно «живое», приближенное к действительности, в том числе и к современности, а не то, каким оно задумывалось. Поэтому он не считает плохим переосмысление текстов: они ценны тем, что продолжают жить и новые читатели находят в них ответы на свои опросы. Рассуждения о форме и стилистике произведений в статьях Адамовича не занимают много места, однако важно, что это также служит критерием оценивания (чаще упоминание о форме возникает в негативном ключе).

Во второй теме скорее отражается статья «Человек в советской литературе», в которой критик рассуждает о соотношении личного и общественного. Он указывает на магистральную тенденцию — в литературе все менее отражаются чувства человека, поскольку индивидуализм замещается «пафосом общности», который транслируется через текст. Адамовича, для которого важно изображение души человека (за что он, например, хвалит Леонова), это направление развития литературы огорчает: «утонченностью или упрощением, безразлично, но души, которая позволила бы части целого быть поистине живой и члену «коллектива» быть поистине личностью».

Третья тема весьма обширно представлена в статьях — нередко, говоря об авторах, Адамович снова возвращается к ней, чтобы объяснить контекст создания текста и вынужденные ограничения, а зачастую и частично оправдать писателя. К советской критике Адамович относится резко отрицательно, единственный более-менее хороший критик для него — Воронский, все остальные охарактеризованы им как люди, плохо разбирающиеся в литературе и умеющие только оценивать, насколько произведение соответствует линии партии. Отсюда — резкое противопоставление писателей пролетарских, строго выполняющих заказы, и других, способных мыслить самостоятельно. То, насколько автор может разработать заданную тему и из плоского шаблонного сюжета «от мрака к свету» сделать интересный и правдивый роман, служит еще одним критерием оценивания. В целом Адамович видит одну из главных проблем советской литературы в том, что она сильно ограничена цензурой, из-за чего талантливые авторы вынуждены под нее подстраиваться, а не в том, что их нет.

Темы, сгенерированные при помощи LDA, станут опорными в нашем дальнейшем анализе: мы попробуем проследить, как они отражаются в основном корпусе текстов.

4 Частотный анализ

Для частотного анализа был использован корпус из 39 статей, посвященных советской литературе, нашей задачей было найти слова, которые Адамович использует для характеристики текста. Для этого мы лемматизировали корпус и исключили из него стоп-слова. Кроме стандартных стоп-слов для русского языка мы также убрали имена авторов, названия произведений, вводные слова — все то, что типично для всех текстов.

url <- "https://github.com/polina-novinski/R_projrct/archive/refs/heads/main.zip"
download.file(url, destfile = "main2.zip")
unzip("main2.zip")
my_files <- list.files("R_projrct-main", pattern = ".csv", full.names = TRUE)

bd_kr <-  read.csv("R_projrct-main/критика.csv", sep = ";") #загрузка данных

library(stopwords)
stopwords_ru <- c(
  stopwords("ru", source = "snowball"),
  stopwords("ru", source = "marimo"),
  stopwords("ru", source = "nltk"))

# уберем повторы и упорядочим по алфавиту
stopwords_ru <- sort(unique(stopwords_ru))
other <- c("это", "нибудь", "ничто", "что", "то")
bd_kr_clean <- bd_kr |> 
  mutate(content = str_remove_all(content, "[«»]")) 
# модель
rus <- udpipe_load_model(file = "russian-syntagrus-ud-2.5-191206.udpipe")
corpus_kritika <- udpipe_annotate(rus, bd_kr_clean$content) #!!!
kritika_tbl <- as_tibble(corpus_kritika) 
kritika_tbl<- kritika_tbl |> #корпус лемматизированный
  filter(upos != "PUNCT") |> 
  filter(!lemma %in% stopwords_ru) |> 
  filter(!lemma %in% other)

negations <- c("никто", "никого", "никем", "ничто", "ничем", "ничего", "ни", "никакой", "никакого", "никаких", "никаким", "никак", "ничей", "ничьих", "нисколько", "никогда", "нигде", "никуда", "некого", "нельзя", "нечего", "незачем", "нет", "едва", "не", "ничуть")
regex <- str_c(negations, collapse = " | ")
regex <- paste0("( ", regex, "  )(\\w+)") #!!! вторая группа -- это слово, следующее за отрицанием

new_kritika <- kritika_tbl |> 
  group_by(doc_id) |> 
  mutate(new_text = str_c(lemma, collapse = " ")) |> 
  distinct(new_text) 

new_kritika_neg <- new_kritika |> 
  mutate(text_neg =  str_replace_all(new_text, regex, " NEG_\\2"))  #замена отрицаний

  set.seed(0211)
afinn <- hash_sentiment_afinn_ru |> #модификация лексикона 
  filter(token != "вор") 

kritika_neg <- new_kritika_neg |> #токенизация
  select(-new_text) |> 
  unnest_tokens(token, text_neg)

Для начала мы решили посмотреть на частотность слов в первых девяти статьях.

 library(ggplot2) 
library(paletteer)
pal <- paletteer_d("rcartocolor::ArmyRose")
gr_1_9 <- kritika_neg  |> 
  group_by(doc_id, token) |> 
  summarise(n = n())
 library(showtext)
font_add(family = "vibes", "GreatVibes-Regular.ttf")
showtext_auto()

set.seed(4566)
gr_1_9 |> 
  arrange(-n) |> 
  filter(doc_id %in% c("Леонов (Вор)", "Федин", "Толстой (Восемнадцатый год)", "Мариенгоф (Циники)", "Гладков", "Тынянов", "Олеша (Зависть 1)", "Пильняк (Штосс в жизнь)", "Зощенко")) |> 
  filter(!token %in% stop) |> 
  filter(!token %in% stop2) |> 
  slice_head(n = 5) |> 
  ggplot(aes(reorder_within(token, n, doc_id), n, fill = token)) +
  labs(title = "Частотность слов по статьям(1-9)",
       x = NULL,
       y = NULL) +
  theme_light() + 
  geom_col(show.legend = F) + 
  facet_wrap(~doc_id, scales = "free") +
  scale_x_reordered() +
  coord_flip() +
  theme(axis.title = element_text(family = "vibes", size = 12, color = "grey40"), 
        title = element_text(family = "vibes", size = 16, color = "grey30"))

Слова, представленные на графике, мы можем разделить на несколько групп:

  1. связанные с контекстом—литературной традицией (Достоевский, Гоголь, Миргород), что доказывает наш тезис о том, что Адамович часто обращается к каноническим текстам для характеристики современных;

  2. отражающие тематику произведения (партия, ликвидация, товарищ);

  3. дающие характеристику (новый, живой).

Кроме того, мы видим, что Адамович уделяет внимание и структуре произведений (дважды слово «конец»), а также здесь появляется слово «прием», соотносящееся с выделенной нами ранее третьей темой — полемикой с формалистами. Оно возникает при анализе романа Федина, в котором критик негативно оценивает решение автора переставить части повествования: «Вот это-то больше всего и утомляет в его книге, — даже раздражает. Несомненно, это литературный «прием»».

В целом на такой «укрупненной» схеме видны все три темы, в дальнейшем нас будет интересовать в основном вторая тема — то, каким должно быть произведение. Объединим статистики для отдельных текстов в один график:

 gr_1_sr <- kritika_neg  |> 
  filter(doc_id %in% c("Леонов (Вор)", "Федин", "Толстой (Восемнадцатый год)", "Мариенгоф (Циники)", "Гладков", "Тынянов", "Олеша (Зависть 1)", "Пильняк (Штосс в жизнь)", "Зощенко")) |> 
  group_by(token) |> 
  summarise(n = n()) |> 
  arrange(-n) |> 
  filter(!token %in% stop) |> 
  filter(!token %in% stop2) 
set.seed(123)
gr_1_sr |> 
  slice_head(n = 15) |> 
  ggplot(aes(reorder(token, n), n, fill = token)) +
  geom_col(show.legend = F) + 
  #facet_wrap(~doc_id, scales = "free") +
  scale_x_reordered() +
  coord_flip() +
  labs(title = "Общая частотность слов (статьи 1-9)",
       x = NULL,
       y = NULL) +
  geom_text(
    aes(label = n),
    family = "serif", 
    hjust = 1, 
    color = "darkred") +
  theme_light() + 
  theme(axis.title = element_text(family = "vibes", size = 12, color = "grey40"), 
        title = element_text(family = "vibes", size = 16, color = "grey30"))

Интересно, что самым частотным стало слово «сила», проверим, относится ли оно к кластеру, описывающему советские реалии, или его можно считать характеристикой.

library(udpipe)
kritika_subset <-  subset(kritika_tbl)
cooc <- cooccurrence(kritika_subset, term = "lemma", group = c("doc_id", "sentence_id")) |>
  as_tibble() |> 
  filter(term1 == "сила") |> 
  slice_head(n = 3)
cooc

Как мы видим, это слово мы вряд ли можем расценивать как критерий: оно не употребляется в значении «сильный роман» и тд.

То же самое можно сказать и о словах «новый» и «первый»: обычно они используются, судя по выводу программы, просто когда критик описывает произведение. Новый— не по идеям, стилю, а просто выпущенный недавно, первый — первая вещь, созданная автором. Поэтому их также нельзя считать значимыми характеристиками.

library(udpipe)
kritika_subset <-  subset(rkritika_tbl)
cooc <- cooccurrence(kritika_subset, term = "lemma", group = c("doc_id", "sentence_id")) |>
  as_tibble() |> 
  filter(term1 == "новый") |> 
  slice_head(n = 4)

cooc
library(udpipe)
kritika_subset <-  subset(rkritika_tbl)
cooc <- cooccurrence(kritika_subset, term = "lemma", group = c("doc_id", "sentence_id")) |>
  as_tibble() |> 
  filter(term1 == "первый") |> 
  slice_head(n = 4)

cooc

Ключевыми концептами, использующимися для оценки произведений, на наш взгляд, здесь можно назвать слова «душа», «мысль», «личный», «общий», «живой». Сравним с частотностью слов по всему корпусу:

gr_2_sr <- kritika_neg  |> 
  group_by(token) |> 
  summarise(n = n()) |> 
  arrange(-n) |> 
  filter(!token %in% stop) |> 
  filter(!token %in% stop2) |> 
  filter(!token %in% stop_ob)
set.seed(123)
gr_2_sr |> 
  slice_head(n = 20) |> 
  ggplot(aes(reorder(token, n), n, fill = token)) +
  geom_col(show.legend = F) + 
  #facet_wrap(~doc_id, scales = "free") +
  scale_x_reordered() +
  coord_flip() +
  labs(title = "Общая частотность слов",
       x = NULL,
       y = NULL) +
  theme_light() + 
  geom_text(
    aes(label = n),
    family = "serif", 
    hjust = 1, 
    color = "darkred") +
  theme(axis.title = element_text(family = "vibes", size = 12, color = "grey40"), 
        title = element_text(family = "vibes", size = 16, color = "grey30"))

Стоит отметить, что появилось слово «критика», а значит Адамович весьма часто (35 раз) обращается к этому понятию, когда описывает литературный процесс, это действительно важный пункт для него. В некоторых случаях он строит свое высказывания, отталкиваясь от мнения советских критиков, полемизируя с ними.

В целом мы видим, что сохраняется примерно тот же набор слов, который мы выделили ранее. Для более точной характеристики мы провели дополнительно анализ «очищенного» корпуса статей: из него были удалены комментарии, касающиеся 1 и 3 темы — упоминания писателей и произведений предыдущих эпох и все отрывки, связанные с описанием работы критиков, их мнение. В результате мы получаем следующую картину:

gr_2_sr2 <- rkritika_neg  |> 
  group_by(token) |> 
  summarise(n = n()) |> 
  arrange(-n) |> 
  filter(!token %in% stop) |> 
  filter(!token %in% stop2) |> 
  filter(!token %in% stop_ob)
library(showtext)
font_add(family = "vibes", "GreatVibes-Regular.ttf")
showtext_auto()

set.seed(123)
gr_2_sr2 |> 
  slice_head(n = 20) |> 
  ggplot(aes(reorder(token, n), n, fill = token)) +
  geom_col(show.legend = F) + 
  #facet_wrap(~doc_id, scales = "free") +
  scale_x_reordered() +
  coord_flip() +
  labs(title = "Общая частотность слов",
       x = NULL,
       y = NULL) +
  theme_light() + 
  geom_text(
    aes(label = n),
    family = "serif", 
    hjust = 1, 
    color = "darkred") +
  theme(axis.title = element_text(family = "vibes", size = 12, color = "grey40"), 
        title = element_text(family = "vibes", size = 16, color = "grey30"))

Некоторые из слов не очень информативны для нас, как, например, «тема», «материал», поскольку они универсальны. «Тема» нас не сильно интересует в контексте статей о советской литературе, несмотря на частотность упоминания этого слова. Это не критерий оценки текстов, так как круг возможных сюжетов весьма ограничен: Адамович указывает, что неправильные книги не то что запрещаются — они просто не допускаются в печать («Подлинная литература уходит в новое подполье»). Используя это слово, критик скорее связывает текст с контекстом, очерчивает круг произведений с такой же тематикой и кратко описывает ее: «Тема ликвидации в двух словах такова», «и это-то и есть тема строительства». Продуктивнее, по нашему мнению, рассматривать слова «живой», «талант», «настоящий», «чувство», «трудный».

Адамович, говоря об авторах, весьма часто оперирует понятием «талант», он различает то, как написан конкретный роман, и то, на что в целом писатель способен. Для критика талант — характеристика постоянная: «Все, что пишет Леонов, талантливо «насквозь»» и связана она с тем, что автор умеет изображать жизнь, писать так, что тема, взятая им, раскрывается глубоко, писатель не остается в строгих рамках предписанного, он умеет их преодолевать. Например, талантливым Адамович называет Леонова за то, что он умеет всматриваться в жизнь и предмет его произведений — душа человека. Примерно такую же характеристику критик дает Катаеву: «Его основной чертой является глубокое чутье, «интуиция» жизни». Однако одного таланта недостаточно — необходимы и другие составляющие. Рассмотрим, опираясь на статистику, некоторые критерии, которые Адамович использует для анализа.

library(wordcloud2)
set.seed(333)

wordcloud2(gr_2_sr3, 
           size = 0.7,
           backgroundColor="black",
           color="random-light", 
           fontWeight = "normal",
)

Мы считаем, что их можно описать как систему оппозиций:

  1. стиль: простота (понятность) — сложность;

  2. отношение к партийным установкам: относительная свобода (оригинальность) — подлаживание;

  3. изображение: правдивое (живое) — лживое (искусственное)

Разберем каждый из них.

Стиль

Для Адамовича, несмотря на то, что он не останавливается на этом подробно, оказывается важным, каким языком написано произведение. Эта характеристика появляется только в тот момент, когда он критикует стиль. Обычно это связано с тем, что автор поддается современным тенденциям — увлекается формализмом — и нарочито усложняет свой текст. Это относится как и к структуре произведения, так и к синтаксическому построению, выбору лексики. Несколько примеров: «Леонов, к сожалению, уступил тут прихотям времени, требующим «сдвинутой конструкции»», «Но есть глубокая пропасть между механическим умением и творческим опытом», «Гладков пытается пышно-цветистым стилем скрыть свое скудоумие», «Стиль Пастернака изнемогает под грузом метафор и всевозможных словесных роскошеств». Критику кажется излишеством слишком большое количество литературных приемов, так как они перегружают текст, затемняют смысл, это «шелуха», которая неестественна и неправдоподобна. По мнению Адамовича, талант писателя заключается в том, чтобы выразить сложное понятным языком, первичнее то, какую мысль передает текст, а не то, как она оформляется: «единственное условие всякой «художественности» состоит в том, чтобы стремление к ней оставалось незаметно и достигалась она как будто сама собой». Произведение, в котором слишком много внимания уделяется формальным приемам, отходит от своего главного назначения — изображения «души», так как внешним «дорожат только те, у кого больше ничего за душой нет».

Отношение к партийным установкам

Критик с пониманием относится к тому, что писатели вынуждены следовать линии партии, однако он считает, что нельзя слепо ей подчиняться, именно за это он критикует Шагинян. Признает он и то, что «советская литература говорит не о пустяках. Тема ее и в самом деле значительна, хотя разработка этой темы еще бедна». Для него темы, на которые пишутся современные романы (о революции, коллективизации, строительстве), не становятся резко отрицательными, поскольку он видит за ними новое, изменяющееся общество, и эти сюжеты отвечают на его запросы. Адамовичу интересен сам процесс формирования литературы в метрополии, ему импонирует, что происходит развитие. Однако произведения должны оставаться творческими, а не становиться ретранслятором идей власти: «Пафос революции и по нашему мнению может быть творческим, но его нет у Гладкова». Плоха не тема — плохо ее воплощение.

Концепт «творчества» в целом важен для статей Адамовича. Для него писатель — художник слова, всматривающийся в реальность и отображающий ее черты в тексте. Такую характеристику критик обычно дает авторам, чье творчество он высоко оценивает, поскольку их тексты ценны не только фактами, их поверхностной передачей, но и тем, что писатель способен их осмыслить, привести свой взгляд: «Ему удается остаться художником в романе, написанном на публицистические темы» (об Олеше), «Тема его подлинно значительна и стремится он обработать ее по-своему, не считаясь ни с чьими указаниями и слушая лишь свою творческую совесть» (О Савиче). Примечательно, что Адамович разделяет то, что человек говорит, и то, что он пишет. Фадеев для него представляется как два разных человека: партийный теоретик и художник, и, оценивая его произведения, критик апеллирует только к его художественным заслугам, признавая его подлинным писателем. Для него, как он сам пишет, эстетические мерки, применимые, например, к литературе эмигрантской, не могут быть использованы по отношению к советской. Главное здесь — то, насколько писатель самостоятелен в своих суждениях и остается ли в его текстах творчество, или они — «иллюстрация к партийному учебнику».

Изображение

Говоря о том, как устроен художественный мир в тексте, Адамович часто использует два эпитета: живой и настоящий (правдивый). Здесь стоит сказать, что «правдивость» бывает разная: это может быть точная передача окружающей среды — простая фиксация – и правдивость в более возвышенном смысле — понимание и верное изображение чувств, души современного человека, отражение социальных процессов. В первом случае произведение не представляет из себя ничего больше, кроме как «документ», с которым стоит ознакомиться желающему узнать о быте России: «Если бы не многочисленные и, по-видимому, правдивые «зарисовки» теперешней московской жизни, повесть не стоило бы читать» (об Овалове), «Плохой роман, — но сами по себе записи интересны» (о Панферове). Примечательно, что критик указывает, что он и не ожидает, что все тексты будут описывать глубинные структуры, он считает абсолютно нормальным и полезным существование произведений «среднего» качества, не отличающихся художественными заслугами, но зато точными, не лживыми: «Разумеется, осведомление их — плоское, лишь о том, что происходит на поверхности жизни. Но не все же толковать о «духе» или о «глубинных процессах» народа, да и не понять ничего в глубинах, если не присмотреться к поверхности» (о Ряховском). Гораздо более негативно он относится к ситуациям, когда чувствуется, что автор в угоду партии или по другим причинам искажает реальность, тогда повествование становится неестественным, фальшивым: «Главная вина Эренбурга та, что он лжет самому себе», «Кто написал главу о старом журналисте Лавале, не может не понимать пустоты или фальши остальных глав «Единого фронта»».

Основное требование критика — чтобы писатель был искренен и полностью отдавался своему труду, тогда изображение действительно получится глубоким и реалистичным. Адамович неоднократно использует слово «халтура», как он сам указывает, заимствованное из советской риторики, как один из показателей некачественности произведения, поскольку писатель в таком случае не прорабатывает его должным образом: «Но на его вещи — огромный спрос, он торопится, уступает, пишет, что попало и как попало, одним словом, «халтурит», как говорят теперь в России» (о Зощенко), Порой, — если вдохновение отсутствует, — это приводит его к вещам плоским и фальшивым, бесспорно «халтурным»» (о Толстом). Тщательность, пристальное всматривание, выверенность — то, что делает литературу «подлинной». Причем Адамович не имеет в виду необходимость в оттачивании формы, он говорит о проработке содержания.

Часто две характеристики — «правдивый» и «живой» выступают вместе и даже в одном предложении: «безошибочная внутренняя правдивость этой повести, природный дар «жизненности», который чувствовался у автора. (О Катаеве), «Книга написана очень живо, местами очень правдиво» (О Фибихе). Мы предполагаем, что характеризуя произведение как «живое», Адамович вкладывает в этот термин совокупность понятий: это и о ритме и динамике, и о передаче образа, и о самой идее текста: насколько она может откликнуться, правдоподобна ли и как раскрыта. ««Цемент» — произведение пустое и мертворожденное» по той причине, что в нем нет изначального живого «зерна» — человечности. Вспоминая статью «Человек в советской литературе» в этом контексте, стоит сказать, что критик с опаской говорит о постепенной утрате значения личности в советском обществе, для него общее — это способ выражения частного, но не подмена индивидуальных чувств одним коллективным. Он выступает против сильных обобщений и упрощений, сведения человека к схеме: «Живое сознание — не схема», отчасти поэтому ему, вероятно, не близок формализм. Подлинная литература, по его мнению, та, которая способна показать «настоящую, не схематическую жизнь, где все сплетено и спутано».

Обобщая, мы можем сказать, что на наш взгляд, Адамович руководствуется тремя основными критериями: он оценивает самостоятельность суждений автора (его способность выходить за рамки предложенного партией), стиль и формальные особенности произведения и самое главное — то, насколько его можно назвать правдивым и живым, служащим для познания человека.

Исходя из сделанных нами предварительных наблюдений, мы постараемся проследить, как это отражено на графике эмоциональной тональности.

5 Анализ эмоциональной тональности

Для того, чтобы оценить, как Адамович относится к каждому из писателей, и потом сравнить полученные данные, мы решили воспользоваться анализом эмоциональной тональности. Мы хотим посмотреть, насколько адекватным получится размещение авторов на графике и совпадет ли оно с тем, что примерно представляется после исследования частотности слов.

Подготовка загруженных данных к анализу:

set.seed(0211)
afinn <- hash_sentiment_afinn_ru |> #модификация лексикона 
  filter(token != "вор") 

kritika_neg <- new_kritika_neg |> #токенизация
  select(-new_text) |> 
  unnest_tokens(token, text_neg)

Соединение с лексиконом:

kritika_sent <- kritika_neg |> #соединение с лексиконом
  inner_join(afinn)


kritika_chunk <- kritika_sent |> 
  mutate(tone = case_when( score >= 0 ~ "pos",
                           score < 0 ~ "neg")) |> 
  group_by(doc_id, tone) |> 
  summarise(sum = sum(score))

Стоит отметить, что критика как жанр в целом весьма специфична в контексте анализа эмоциональной тональности. Основная проблема заключается в том, что если мы хотим увидеть отношение критика к конкретному автору и произведению, текст статьи в том виде, в котором она напечатана, нам не совсем подходит. Возникает много «шумовых» слов, которые искажают картину. Они происходят из нескольких источников: автор переключается на разговор о советской литературе в целом (тема 3) или о других авторах (так, например, в случае с Леоновым: Адамович описывает современные книги, но потом указывает, что писатель значительно выделяется на общем фоне, негативные комментарии к нему не относятся) или пересказывает сюжет произведения, иногда достаточно мрачный. В некоторых случаях статьи близки к пересказам, о чем упоминает Коростелев: «Наряду с глубокими статьями здесь немало и рядовых ознакомительных обзоров, и даже просто пересказав советских повестей и романов». По мнению исследователя, это связано с тем, что одной из целей газеты было информирование читателей о том, что печатается в России, руководство не только не требовало комментариев, но и не всегда поощряло их. Чтобы понять отношение Адамовича к автору нам необходима именно аналитическая часть, но для чистоты эксперимента мы построили график для неочищенного текста со всеми отступлениями.

График, на котором отражена статистика и позитивных, и негативных комментариев:

library(paletteer)
library(showtext)
font_add(family = "vibes", "GreatVibes-Regular.ttf")
showtext_auto()
library(tidytext) # двойной график целого текста
pal <- paletteer_d("rcartocolor::ArmyRose")
kritika_chunk |> 
  ggplot(aes(doc_id, sum, fill = tone)) +
  geom_col() + 
  labs(title = "Эмоциональная тональность (полный текст)",
       x = NULL,
       y = NULL) +
  theme_light()  +
  #scale_fill_brewer(palette = 'Pastel2') +
  scale_fill_manual(values = c(pal[5], pal[3])) +
  coord_flip() +
  geom_text(
    aes(label = round(sum)),
    family = "serif", 
    hjust = 1, 
    color = "darkred") +
  theme(title = element_text(family = "vibes", size = 16, color = "grey30"), plot.title.position = "panel")

Посчитано среднее между позитивными и негативными:

library(showtext)
font_add(family = "vibes", "GreatVibes-Regular.ttf")
showtext_auto()
kritika_chunk_sent <- kritika_sent |> 
  group_by(doc_id) |> 
  summarise(sum = sum(score)) |> 
  arrange(sum) 


kritika_chunk_sent <- kritika_chunk_sent |> 
  mutate(tone = case_when( sum >= 0 ~ "pos",
                           sum < 0 ~ "neg")) |> 
  arrange(-sum) 

library(paletteer)
pal <- paletteer_d("rcartocolor::ArmyRose")

kritika_chunk_sent |> #график 
  arrange(doc_id) |> 
  ggplot(aes(reorder_within(doc_id, sum, tone), sum, fill = tone)) +
  geom_col() + 
  labs(title = "Эмоциональная тональность (полный текст)",
       x = NULL,
       y = NULL) +
  theme_light() + 
  coord_flip() +
  geom_text(
    aes(label = round(sum)),
    family = "serif", 
    hjust = 1, 
    color = "darkred") +
  theme(axis.title = element_text(family = "vibes", size = 12, color = "grey40"), 
        title = element_text(family = "vibes", size = 16, color = "grey30")) + 
  scale_fill_manual(values = c(pal[5], pal[3]))

Как мы видим, во-первых, количество негативной и позитивной лексики, как правило, почти одинаковое, во-вторых, в некоторых статьях лирические отступления действительно достаточно сильно влияют на результат: например, о «Воре» Л. Леонова Адамович хорошо отзывается, говорит, что «среди «молодых» у Леонова сейчас соперников нет», однако на графике отображается негативная лексика, связанная не с оценкой Адамовича, а с цитатами других критиков, которые приводит автор. Для дальнейшего исследования мы скорректировали входные данные, оставив только отрывки, в которых отражено именно мнение Адамовича о тексте.

Еще одна сложность — статьи разные по размеру, следовательно, приведенный график не всегда показателен, мы пришли к выводу, что нужно считать долю от общего количества. В результате модификаций итоговая диаграмма выглядит следующим образом:

library(udpipe)
kritika_subset <-  subset(rkritika_tbl)
dlina <- rkritika_neg |> #подчет длины каждого текста
  group_by(doc_id) |> 
  summarize(n = n())


rkritika_sent <- rkritika_neg |> #соединение с лексиконом
  inner_join(afinn)


rkritika_chunk <- rkritika_sent |> 
  mutate(tone = case_when( score >= 0 ~ "pos",
                           score < 0 ~ "neg")) |> 
  group_by(doc_id, tone) |> 
  summarise(sum = sum(score)) 

sr_kr1 <- left_join(rkritika_chunk, dlina, by = "doc_id")

sr_kr1 <- sr_kr1 |> 
  mutate(sum_sr = round(sum / n * 100)) |> 
  arrange(-sum_sr) 
library(paletteer)
library(tidytext) # двойной график целого текста
pal <- paletteer_d("rcartocolor::ArmyRose")
sr_kr1 |> 
  ggplot(aes(doc_id, sum_sr, fill = tone)) +
  geom_col() + 
  labs(title = "Эмоциональная тональность",
       subtitle = "(очищенный текст)",
       x = NULL,
       y = NULL) +
  theme_light()  +
  #scale_fill_brewer(palette = 'Pastel2') +
  scale_fill_manual(values = c(pal[5], pal[3])) +
  coord_flip() +
  geom_text(
    aes(label = round(sum_sr)),
    family = "serif", 
    hjust = 1, 
    color = "darkred") +
  theme(title = element_text(family = "vibes", size = 16, color = "grey30"), plot.title.position = "panel")

Если мы посмотрим на облако слов, сгенерированное на основе результатов анализа тональности, то увидим пересечения с теми словами, которые мы выделили на предыдущем этапе. Положительно окрашенная лексика — «настоящий», «подлинный», «хороший», «чувствовать», а для описания отрицательных сторон Адамович использует «трудный», «сложный», «поверхностный», «претенциозный»—в противовес «искреннему», что позволяет нам говорить о том, что эти категории для критика действительно важны и он применяет их ко многим текстам.

library(reshape2)
library(wordcloud)

library(paletteer)
pal <- paletteer_d("rcartocolor::ArmyRose")

rkritika_sent_class <- rkritika_sent |> 
  filter(!token %in% stop_cloud) |> 
  mutate(tone = case_when( score >= 0 ~ "pos",
                           score < 0 ~ "neg"))
set.seed(05891)
par(mar = c(1, 1, 1, 1))
 
rkritika_sent_class |> 
  count(token, tone, sort = T) |> 
  acast(token ~ tone, value.var = "n", fill = 0) |> 
  comparison.cloud(colors = c(pal[5], pal[3]), title.size=1,
                   max.words = 80, rot.per = 0.2)

Для нас весьма удачно, что Адамович в некоторых статьях сам приводит списки авторов, которых он называет подлинными или талантливыми писателями: «Вот несколько имен — из тех, о которых я думал: Леонов, Олеша, Федин, Всеволод Иванов, Козаков, отчасти Ал. Толстой, <…> отчасти Катаев и Зощенко, отчасти Мариенгоф», «писатели покрупнее и поталантливее — А. Толстой, Леонов, Бабель, Зощенко, А. Белый, Пастернак», «В сущности, все живущие и печатающиеся сейчас в России писатели, которые звания писателя достойны, — попутчики: Леонов, Пильняк, Бабель, Всеволод Иванов, Федин, Зощенко, Олеша, Катаев», «Пильняк не из их числа, хотя среди писателей настоящих — как Леонов, Бабель, Олеша, Булгаков, Зощенко и другие, даже Федин, — он далеко не звезда». Для нас эти цитаты интересны, поскольку в них упоминаются авторы, которым посвящены статьи нашего корпуса, и наш взгляд, любопытно сравнить компьютерный анализ с тем, каких писателей выделяет сам критик. Правда стоит оговорить, что он пишет рецензию на конкретные произведения, поэтому его оценка может не совпадать с оценкой всего творчества.

Как мы видим, повторяются следующие имена:

В четырех цитатах: Леонов, Зощенко;

В трех: Олеша, Федин, Бабель;

В двух: Толстой, Катаев, Пильняк;

В одной: Мариенгоф, Пастернак.

На графике эмоциональной тональности они не только не находятся в одном месте (предположительно — на вершине), но и некоторые из них даже оказались в зоне преобладания негативной лексики над позитивной. Попробуем определить, в результате чего образовалось такое несоответствие, какие дополнительные критерии оказали влияния. Мы опишем несколько наиболее выделяющихся случаев.

Наверное, наиболее интересно, что самое большое количество позитивной лексики на текст — у Фадеева, который не появился ни в одном из списков, и относится к пролетарским писателям, которых Адамович обычно оценивает ниже, чем попутчиков, при этом он говорит, что «Фадеев — одно из редчайших среди них исключений», так как его произведения интересные и весьма правдивые. Критик видит в нем художника, способного наблюдать жизнь и передавать ее, он высоко оценивает как «Разгром», так и «Последний из Удэге».

set.seed(091)
par(mar = c(1, 1, 1, 1))
rkritika_sent_class |> 
  filter(doc_id == "Фадеев") |> 
  count(token, tone, sort = T) |> 
  acast(token ~ tone, value.var = "n", fill = 0) |> 
  comparison.cloud(colors = c(pal[5], pal[2]), title.size=1,
                   max.words = 70, rot.per = 0.3)

Как мы можем заметить на сравнительном облаке слов, положительно окрашенные слова соответствуют выделенным нами группе слов для критерия «изображение»: «настоящий», «свободный». В целом Адамович использует те же параметры, что и для других текстов, однако почему он ни разу не упоминает Фадеева при перечислении талантливых советских авторов? Мы предполагаем, что, вероятно, здесь на критика все же влияет репутация писателя как партийного деятеля, для него он не может быть полностью свободен в творчестве, хотя более всех из не-попутчиков приближен к хорошей литературе.

Второй любопытный кейс — статья о Зощенко, про которого Адамович говорит во всех четырех цитатах. Кажется весьма странным, что в общей статистике он находится в самом низу списка, но как мы говорили, общее мнение о писателе может быть не равно мнению о конкретном произведении.

set.seed(091)
par(mar = c(1, 1, 1, 1))
rkritika_sent_class |> 
  filter(doc_id == "Зощенко") |> 
  count(token, tone, sort = T) |> 
  acast(token ~ tone, value.var = "n", fill = 0) |> 
  comparison.cloud(colors = c(pal[5], pal[3]), title.size=1,
                   max.words = 70, rot.per = 0.3)

В статье 1929 года критик действительно дает не очень положительную характеристику творчеству Зощенко. Главная проблема заключается в том, что писатель, будучи востребованным автором, в спешке пишет «халтурные» и слабые произведения: «он торопится, уступает, пишет, что попало и как попало», только отдельные его вещи хороши и подлинны, именно за них Адамович и называет Зощенко талантливым. Для критика недостаточно, чтобы автор был только одарен литературными способностями, ему необходимо нечто больше, как он формулирует в статье о Пильняке: «кроме таланта, настоящее творчество требует еще многого другого». Среди этого «другого» — ответственное отношение писателя к своему делу, проработка произведений, чего не хватает многим текстам Зощенко.

В остальном построенная диаграмма вполне совпадает с тем, как Адамович сам определяет место авторов в литературном процессе. Стоит сказать, что мы не считаем возможным на основе этого графика определить «иерархию» писателей для критика, так как может быть большой разброс в значениях для разных текстов одного автора (как, например, с Мариенгофом). Но эта статистика наглядно показывает основные тенденции. В поле, где преобладает отрицательная оценка, попали Гладков, Панферев, Шагинян — те, кто слепо следует линии партии в литературе, отдаляясь от творчества, их произведения — претенциозны и важны только как документы эпохи. В этой же категории Пильняк и Тынянов, поскольку их тексты слишком затемнены и перенасыщены формальной игрой, Кузмин и Эренбург — они, по мнению критика, не смогли перестроиться и остались в прошлой эпохе, их творчество устаревает и не соответствует действительности.

6 Заключение

В ходе исследования мы использовали тематическое моделирование, частотный анализ и анализ эмоциональной тональности, чтобы посмотреть на то, каким образом Адамович работает с произведенияит, на которые пишет рецензии, и как выстраивает свои статьи. В результате применения LDA к корпусу текстов, состоящему из обзорных статей о советской литературе, мы получили три основные темы: 1) о творчестве, 2) о подлинной литературе, 3) о критике и цензуре в России. Как показал частотный анализ другого корпуса, в который вошли непосредственно рецензии на произведения, отголоски каждой из этих тем можно найти в статьях, не посвященных ей напрямую, так как это сквозные сюжеты, волнующие критика. Нам было наиболее интересно проявление второй темы, так как она позволяет определить, какие эстетические критерии применяет Адамович для оценки текстов.

В результате анализа мы пришли к выводу, что «подлинная литература» для критика — та, что правдиво изображает мир, способна передать его многогранность, описать человека, его душу. Она не просто поверхностно копирует реальность, но проникает внутрь ее, исследует глубинные структуры. Для Адамовича первичен смысл, поэтому в большей степени он обращает внимание на то, о чем говорит произведение, а не на то, как оно сделано. R. Hagglund отмечает, что «greatest value was the expression of an inner essence that could not be learned», поэтому хороший писатель — тот, кто обладает способностью чувствовать и понимать действительность. И для Адамовича не важно, что этот человек остался в России, важно то, что он искренен, умеет передавать ощущения и оставаться оригинальным и верным себе, насколько это возможно в советских реалиях.